/ Нина Керемясова

Как воспитать нобелевского лауреата?

Разговаривать о науке в принципе сложно. Здесь очень много вопросов, остающихся без ответов. Гипотез, так сказать. Но вслед околонобелевским мероприятиям мы решили опровергнуть некоторые из них. Пойдет ли умный человек в науку, всегда ли наших засуживают и можно ли на нашей якутской земле воспитать нобелевского лауреата?

Участники:
Юрий Ромащенко, доктор физико-математических наук, профессор
Анастасия Харабаева, главный специалист Дирекции программы развития СВФУ
Семен Макаров, аспирант, ответсвенный за научно-исследовательскую работу студентов, молодых ученых и аспирантов филологического факультета

Русофобия или не русофобия

Большие премии и награды принято считать показателем состояния национальной науки. В случае Нобелевской мы сталкиваемся с тем, что Россия там представлено мало. Что это, русофобия?

Анастасия Харабаева: Нужно понимать, что наша страна 70 лет находилась за железным занавесом. Было совершенно невозможно совершать научный обмен, кроме того важен и экономический фактор — долгое время на науку выделялось очень мало средств. Это не могло не отразиться на нынешнем времени.

Юрий Ромащенко: В свое время, до 30-х годов наши ученые спокойно ездили за рубеж. Но после началась война, потом холодная война и вся наука начала заниматься вопросами вооружения. Даже тогда она была на уровне, в это время Петр Леонидович Капица открыл теорию сверхпроводимости, сверхтекучести за которую потом получил Нобелевскую премию. Однако не всегда все проходило так хорошо. У нас ведь гениальные ученые были, а их не признавали. В нобелевском комитете всегда очень многое зависело от американцев.

Но ведь и большая масса ученых сосредоточена в США.

Юрий Ромащенко: Да, это, конечно, другой вопрос. Но почему большая? Недавний пример: ребята, которые открыли графен были нашими, выпускники московского физтеха. Но здесь ведь они не получили такой поддержки как в США.

Держите ее, она убегает

О поддержке нашей науки ходят анекдоты, слухи и афоризмы. И все они говорят о том, что таковой в принципе и нет.

Юрий Ромащенко: Когда в космос отправился первый спутник, ученый мир захотел присудить премию ее конструктору, они вышли на связь с правительством, в то время генсеком был Никита Сергеевич Хрущев. На вопрос: «Кто конструктор?» Он ответил: «У нас весь народ — конструктор». То есть Королеву, претенденту на Нобелевскую, перекрыла путь наша советская политика. Но, стоит заметить, что наука в области военного вооружения поддерживалась шикарно. А остальные сферы. Молодежь на такую низкооплачиваемую работу не пойдет. И не только там так. Вот я, профессор, а получаю совсем немного. Разве это нормально?

Анастасия Харабаева: Не скажите, последние несколько лет основная политика государства как раз-таки направлена на развитие науки. Были созданы федеральные университеты, куда вложены огромные инвестиции — это и есть развитие науки через университет. У нас есть Программа развития — в рамках которой и реализуются научно-исследовательские программы. Поэтому у нас появились лаборатории по нанотехнологиям, гуманитарным исследованиям и др.

Говорить о том, что сейчас государство недостаточно вниманию уделяет науке неправильно. Вспомните проект «Сколково». Там не просто вкладываются инвестиции в науку, там и наоборот, научное производство прикладным способом внедряется в производство.

Юрий Ромащенко: А почему именно Сколоково? Ведь в институтах, научных школах уже ведутся исследования. Почему туда денежку не добавить? Понимаете, мы воспитываем хороших ребят, а они — туда. Прямым путем сначала в центр, а потом на Запад. И сколько слово «халва» не говори — во рту слаще не станет. Работать-то здесь где? Физики-теоретики у нас куда могут трудоустроиться? В Институт горного дела, Институт ФизТехПроблем Севера, Якутский института космофизики. Но набор ограничен. Куда они могут «приложить» свои мозги? Хорошие причем.

А есть ли кто?

Юрий Ромащенко: Сколько я вожусь с ребятишками, могу сказать: 2% гениальных ребят из всей массы, 5% добротных, крепких отличников, где-то 10% хорошистов, а остальным все до лампочки. Как нам этих ребят оставить здесь?

Анастасия Харабаева: Это проблема не нашего университета, она Глобальная. Называется «проблема человеческих ресурсов». Почему уезжают? Когда я училась в университете, мы учились в корпусах, в холоднющих аудиториях. Так вот когда ты сидишь в шубе на лекции, о патриотизме даже и разговора нет. Всем хочется хороших условий: высокую зарплату, квартиры. Но сейчас у нас в федеральном университете все на правильном пути. Недавно я стажировалась в Москве, и, поверьте, у нас не такие плохие условия жизни.

Семен Макаров: А мне кажется, что все-таки не все зависит от материальной стороны. Ведь раньше мы вообще жили в аскезе, но ведь всегда был какой-то процент увлеченных. И сейчас они очень редко, но встречаются. Кстати, я бы отметил интересную тенденцию: просто повальное увлечение аспирантурой. Очень многие стремятся сюда. Может быть, это, конечно, не обусловлено именно желанием заниматься наукой, но факт есть факт.

Анастасия Харабаева: Заниматься наукой сейчас престижно!

Юрий Ромащенко: Это вы о прекрасном будущем. Вот раньше звание профессор было почетно, а теперь что? Профессор и профессор.

Семен Макаров: И у меня также, когда говоришь что занимаешься наукой. Сразу спрашивают: «Зарабатываете наверно мало?»

Невыгодная наука или как нам засветиться?

Но ведь и у нас можно жить хорошо, нужно только взяться за коммерчески выгодную разработку. Открыли — применили — заработали. А как быть с гуманитарными науками, например?

Анастасия Харабаева: Я считаю, что гуманитарные науки делают имидж региона. Да, согласна, коммерческое применение найти им сложно, но во всех федеральных и региональных программах они в приоритете наравне с техническими. И у нас в программе развития заложены средства, направленные на сохранение и развитие культур народов Севера. Поэтому мы не можем говорить, что сейчас они не выгодны. Именно они из человека делают человека.

Ну хорошо, а как сделать так чтобы разработки наших ученых заметили? Есть теория, что наши ученые могут быть замечены только с исследованиями.

Юрий Ромащенко: Мне кажется в большинстве своем это проблема наших ученых. Многие просто боятся отправлять свои материалы в международные издания и ограничиваются местными. Но я уверен, если работа хорошая, то ее обязательно опубликуют и она будет сразу замечена и в центре и во всем мире. Нельзя думать, что наука в нашем регионе не способна конкурировать с мировой. Конечно, условия для работы у нас не совершенны, но знаете как говорил Эйнштейн? Он считал, что научной работой можно заниматься везде. В качестве примера он приводил работу смотрителя маяка, у которого должно оставаться много времени для научных исследований. А сейчас ведь еще лучше. Все что тебе надо — интернет, и сиди, и думай.

Анастасия Харабаева: Науку нельзя загонять в рамки, она не бывает ни якутская, ни российская. Она просто или есть, или ее нет. Но с другой стороны надо понимать, что все равно ученый работает над тем, что его окружает. К примеру, у нас есть такой ученый как Вера Аньшакова, она занимается исследованием ягеля в лаборатории механохимических нанотехнологий. Она использует местное сырье и перерабатывает его.

Напоследок

Анастасия Харабаева: Сейчас молодежь не умеет работать. Напишет одно слово и хочет за это деньги получить. Нет, нужно пройти через все этапы становления. Быть ученым непросто, посвятить себя науке, выдать действительно что-то оригинальное и важное сложно.

Семен Макаров: Солидарен, наукой надо жить. И сколько бы денег не платили, наука будет держаться только на энтузиастах.

Юрий Ромащенко: Ученого можно назвать ученым, только в том случае, если у него уже что-то получается. А сейчас мне жаль, что я знаю множество примеров замечательных умных ребят, которые могли бы стать великолепными учеными, но стали банкирами и предпринимателями. Талантливые есть! Но их нельзя после выпуска бросать — кто выплывет, тот выплывет. Политика должна меняться.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.